И  помимо всего прочего вонь, и вид, и звуки работ. Оранжево-коричневый закат  в  дымке. Постоянный запах. Весь день и всю ночь рев печей, которые перемалывают  и  пережигают мергель, чтобы извлечь из него кероген, грохот конвейеров, которые где-то нагромождают отработанный материал.    Видите  ли, чтобы извлечь нефть, приходится нагревать камень. Когда его нагреешь, он расширяется, как воздушная кукуруза. И девать его некуда. Его нельзя  затолкать обратно в шахту; его слишком много. Когда добываешь гору мергеля  и  извлекаешь из него нефть, оставшегося достаточно для двух гор. Так с ним и поступают. Воздвигают новые горы.

   А  избыточное  тепло  от  экстракторов  нагревает  теплицы,  и на нефти прорастает   плесень,  ее  снимают,  просушивают,  спрессовывают...  и  на следующее утро мы едим ее на завтрак.

   Забавно. Говорят, в старину нефть просачивалась прямо на поверхность! И люди приезжали в автомобилях и поджигали ее.

   По  телевидению постоянно идут передачи, рассказывающие, как важна наша работа,  как  весь  мир  зависит от нашей пищи. Это верно. Нам не нужно об этом  напоминать.  Если  мы перестанем работать, в Техасе начнется голод и заболеют  дети  в  Орегоне.  Мы  все  это  знаем. Мы ежедневно добавляем к мировому  рациону  пять триллионов калорий, половину протеина для примерно одной  пятой  населения  Земли.  Это  все  из  дрожжей и бактерий, которые выращиваются  на  вайомингской  сланцевой нефти, а также в Юте и Колорадо. Мир  нуждается  в  этой  пище.  Но  нам  это стоило почти всего Вайоминга, половины  Аппалачей,  большей  части  смолистых  песков  Атабаски... и что станут  делать  люди,  когда  последние  капли  углеводорода превратятся в дрожжи?