– Вышвырнуть его? – предложил Маклин.

– Оставь, с такими не связываются. – Она нервно закурила. – Какое животное!

– А ведь когда-то, наверное, был кудрявым херувимчиком, чистым, как безоблачное небо, – задумчиво сказал Маклин. – Думали ли папа с мамой…

– Все мы были когда-то как небо, – неожиданно горько засмеялась Ли. Не переводя дыхания она вытянула содержимое пятого бокала, и в ее прищуренных глазах появилась сентиментальность. – Вспоминаю свой первый бал. Мне стукнуло семнадцать, но я еще не задумывалась, почему это нас не приглашают в некоторые дома, хотя мы были богаче всех в городе. И вот я позвала друзей, подружек, и мы всю ночь танцевали, бегали по саду, целовались украдкой… Это было как раз семнадцать лет назад. Когда проступила заря, я вдруг поняла, что детство кончилось, но ничуть не испугалась. Я ощутила себя такой… такой… чистой, что ли. Никакая грязь, казалось, не могла прилипнуть ко мне. Никакая…

Она торопливо схватила бокал, залпом выпила. В углах ее густо накрашенных губ наметились горькие складки. Раньше этих складок не было. Впрочем, Маклин и сейчас их не видел.

– Семнадцать лет, странное совпадение! – усмехнулся он. – Семнадцать лет назад я окончил университет и с новеньким дипломом в кармане шел по дорожке. Да что там шел – летел! Такая белая мягкая дорожка из речного песка. Она кончалась у красивых металлических ворот, а за ними – твердое гудронированное шоссе. Закрыл ворота – и куда хочешь. И, шагая по этой дорожке, я был непробиваемо уверен, что удача зажата у меня в кулаке… Теперь я частенько сомневаюсь, а была ли она, та дорожка?

Он, не глядя, протянул руку, и его пальцы безошибочно обхватили резную стеклянную поверхность бокала.