Он лежал на диване - прямо в галифе и старенькой гимнастерке без знаков отличия. На выбеленной стене над ним висел большой портрет Ленина. Еще один портрет - Дзержинского стоял под стеклом на письменном столе. Я приблизился: на фотокарточке чернела размашистая подпись Феликса Эдмундовича.

- У меня к вам дело, товарищ комиссар... - начал было я, но он сразу же оборвал меня:

- Я знаю, что у вас в квартире все называют меня комиссаром, но такого звания у меня нет. Скажите лучше чекист, это точнее. А вообще у меня есть имя и отчество. Югов Иван Сергеевич, к вашим услугам.

Я молча протягиваю ему листовку, свернутую трубочкой.

- В ручку двери ночью засунули. Я вернулся домой в час ночи. А ее еще не было.

Мой собеседник усмехнулся и почему-то, даже не прочитав ее, поднял к носу:

- Тот же запах.

- Важен текст, а не запах, - сказал я чуть обиженно.

- Текст я знаю. Обычная вражеская мура о чудесной жизни в захваченных Гитлером городах. Точно такую же мерзость я нашел у себя в почтовом ящике. Разносили ее действительно ночью, может быть, даже во время воздушной тревоги, чтобы ни с кем не встретиться. Забрасывали, вероятно, во все почтовые ящики или, как у вас, совали в дверные ручки...

Я тоже понюхал листовку. Она действительно чем-то попахивала. Чем-то вроде душистого крема для рук или одеколона.

- Чуешь? - засмеялся Югов. - Будто из парикмахерской. И притом отпечатана на одной машинке и размножена на стеклографе.

- Возможно, живет где-то поблизости, - сказал я.

- Не обязательно.

- А зачем ему, скажем, с Пятницкой на Кузнецкий мост топать?

- Логично. Только почему "он", а не "она"?

- Ноги у мужиков крепче, все подъезды обойти, по всем лестницам прогуляться. Вверх - вниз, вверх - вниз. Для женщины туго.