Он вдруг отчетливо, словно в реальности, увидел серебряный силуэт "Летучего голландца"...

- Да что это я, в самом деле! - прикрикнул на себя Браницкий и решительно развернул рукопись из "Радиофизики".

5

И ему снова приснился сон. Кошмарный сон.

...Главный бухгалтер института Антон Феликсович Браницкий позвонил профессору Трифонову.

- Нехорошо получается, Савва Саввич! - сказал он, морщась и потирая щеку. - По отраслевой - перерасход. Вынужден доложить ректору.

Браницкий недолюбливал Трифонова. Вот и сейчас осмысленно представил гладкую, блестящую, яйцевидной формы голову профессора, вечно обиженное выражение подслеповатых глаз, и ему стало тошно.

- Ну и доложите, - послышался в трубке надтреснутый голос Трифонова. - Ректору причина перерасхода известна.

В дверь постучали...

6

Антон Феликсович Браницкий считал себя д о б р о т н ы м профессором. Эта, никогда не высказываемая вслух, самооценка была и верной, и меткой - не в бровь, а в глаз.

Половину своей жизни - тридцать лет из шестидесяти - Браницкий возглавлял кафедру. Докторскую он защитил рано, правда, не в двадцать семь, как академик Форов, а в тридцать восемь, но - для недругов - все равно непозволительно, неприлично рано. Год или два Браницкий ходил в выскочках, но инерция профессуры, некогда затруднявшая его продвижение к сияющим вершинам, теперь, когда он вышел на орбиту, соответствующую высокому ученому званию, подхватила, понесла вперед и вперед, требуя уже не усилий в преодолении преград, а скрупулезного соблюдения законов небесной механики, обязательных для любого светила, на каком бы небосводе оно ни вспыхнуло.

А вот до академика Браницкий так и не дотянул. Не пытался дотянуть, трезво сознавая масштабы своего дарования - немалые даже для иного членкора, но недостаточные (он был убежден в этом), чтобы занять место в академии по праву.