Перечисляя петербургские знакомства, Екатерина Романовна пишет: "Из частных домов я посещала семейство Голицына, где любили меня и жена, и муж -- очень умный и уважаемый старик"12. Речь идет о семье Д.М. Голицына, русского посла во Франции в 1761 г. вернувшегося из Парижа, и о его жене Екатерине Дмитриевне, родной сестре Антиоха Кантемира Смарагде Кантемир, даме чрезвычайно начитанной и широко мыслящей, основавшей вместе с мужем Голицинскую больницу в Москве, но, к сожалению, скоро скончавшейся. В обществе этих "милых стариков", которым не исполнилось еще и 40-ка, юной княгине, конечно, не было скучно. Но этой весомой поправкой круг действительно образованных женщин в Санкт-Петербурге в начале 60-х гг. XVIII столетия можно и ограничить.

К тому же Екатерина Романовна говорит о дамах, занимавшихся "серьезным чтением", т.е., подобно ей самой, глотавших тома Бейля, Монтескье, Буало и Вольтера, а не чтением вообще. Женщин, запоем читавших романы, в русской столице и тогда было достаточно. Но те, с кем можно было бы обсудить идеи французских философов-просветителей, требовавшие определенной умственной работы, считались по пальцам одной руки. В этих условиях сама собой отпадала проблема приблизительного равенства возраста подруг. Круг людей со сходными интеллектуальными потребностями был столь узок, что духовная близость заменяла возрастные интересы, и 17-летняя Дашкова легче общалась с 30-летней великой княгиней или 40-летней Голицыной, чем с собственной сестрой Елизаветой и другими придворными девушками-сверстницами.

Вспомните обращение пушкинской Татьяны Лариной, влюблявшейся "в обманы и Ричардсона, и Руссо", к Онегину, блиставшему образованием на фоне провинциального дворянства из медвежьего угла, которое говорило только "о сенокосе, о вине, о псарне, о своей родне":

Вообрази, я здесь одна,