Отец: Я раздражаю тебя, не так ли? Или, скорее всего, мы раздражаем тебя?

Сын, испугавшись, но овладев ситуацией и решив говорить откровенно: Да, это так. Настоящий отец или память о нем раздражает большинство сыновей, и любой психоаналитик, знающий свое дело, скажет тебе это. А если случается, что отец выдающийся человек, то сын еще в большей степени запуган, подавлен и держится в благоговейном страхе. И если, вдобавок, отец оставляет после себя десятки собственных изображений, если он настаивает на продолжении жизни после смерти... (пожимает плечами).

Отец (страдальчески улыбаясь с портрета, изображающего его в образе Иисуса из Назарета): Короче, ты ненавидишь меня.

Сын: О, до этого я еще не дошел. Ты утомляешь меня. Мне скучно. Мне надоело все время видеть только тебя.

Отец (в черном, в образе капитана Стриндберга): Тебе скучно? Ты здесь только шесть недель. Подумай обо мне. Вот уже целых десять лет я вижу только твою мать.

Сын (с долей удовлетворения): Я всегда считал, что ты не знаешь чувства меры в своей любви и преданности к матери.

Отец (эскиз Ромео): Нет, сын...

Отец (гипсовая голова Дон Жуана, перебивая): Да, это было скучное время. За последние десять лет в доме было всего три красивых девушки. А одна из них, та, что занималась сборами на благотворительность, пробыла всего пять минут. И ни одна из них не разделась.

Отец (в роли Сократа): Это скучно. Так много моих автопортретов, а ты только один. Иногда я желал бы, чтобы я не создал с подобным энтузиазмом столько своих изображений.

Сын (морщась от неприятных ощущений в мышцах шеи из-за постоянных поворотов головы от одного портрета к другому): Да, ты постарался! Двести тридцать семь автопортретов!

Отец: На самом деле их четыреста пятьдесят, но остальные спрятаны.

Сын: О Боже! Неужели они тоже живые?

Отец: Да, но только они в заточении... (из всевозможных ящиков доносится тихое, но возбужденное ворчание и шепот).