Однажды вечером, когда он стал втолковывать ей что-то про веру, она ответила с оттенком грустного презрения:

– Ты-то сам веришь, что дважды два – четыре? Разумеется, нет, Джон. Потому что ты знаешь, что дважды два – четыре! – В первый и последний раз Дора говорила с ним в таком тоне, но встревоженный Киркхэм почему-то не сомневался, что именно тогда она высказала свое личное кредо касательно жизни и смерти.

– Я не слышал, как ты спустилась, – сказал он. – Н(рановато ли для тебя?

Дора покачала головой.

– Хочу, чтоб этот день был как можно длиннее.

– Не выйдет, Дора.

Он сразу понял, что у нее на уме. Достоевский в утро перед казнью был полон решимости растянуть и разделить на полноценные мгновения каждую секунду, чтобы превратить оставшийся час в целую жизнь.

– Предоставь времени идти своим ходом, – посоветовал он. – И черпай в этом радость. Только так можно с достоинством встретить вечность. – Он подождал, вполне осознавая всю напыщенность своих слов и надеясь, что Дора затеет спор, а значит, позволит протянуть ей руку помощи.

– Молока или сливок? – только и спросила она.

– Молока, пожалуйста.

Некоторое время они потягивали кофе, замкнутые, отделенные друг от друга начищенной до блеска геометрией кухни.

– Чем займемся на следующее Рождество, Джон? – спросила Дора ровным голосом, словно обсуждала программу предстоящего отпуска. – Что мы будем делать, когда останемся одни?

– Посмотрим, что уготовил нам Господь. Возможно, к тому времени мы уже поймем…

– Возможно, нам и так все понятно. Возможно, единственное, что нам требуется понять, – что понимать-то, в сущности, нечего.