- Да, тут действительно все как на ладони, - подтверждает подполковник Загорский. На продолговатом, сухощавом лице его не только удивление, но и явный испуг. - Ума не приложу, как в таких условиях смогли сфотографировать мой полигон.
А капитан уже мерит поле своими длинными ногами. Ходит взад и вперед возле холмика, на котором растут ромашки. Опускается даже на колени, ощупывает траву вокруг.
- Вы, конечно, понимаете мое положение, товарищ полковник, - оправдывается Загорский. - Я ведь...
- Да, я понимаю, - перебивает его Астахов, - потому и не спрашиваю вас ни о чем. Этого никто пока не может объяснить. Или, может быть, вы рассеете наше недоумение? - обращается он к подошедшему капитану.
- Нет, я тоже ничего пока не понимаю, - признается Уралов.
- Тогда сфотографируйте, пожалуйста, общий вид полигона, - прооит полковник Астахов, передавая капитану немецкую газету. - Постарайтесь, чтобы снимки были в том же ракурсе, как и на фотографии, помещенной в этой газете.
- Ясно, товарищ полковник! - прикладывает руку к козырьку фуражки капитан Уралов. - Позвольте также обследовать и другие участки полигона.
- Делайте все, что найдете необходимым, - разрешает Астахов и поворачивается к подполковнику: - А вы, товарищ Загорский, учтите, что вашу технику и все ваши действия на полигоне кто-то тайно фотографирует в любое время дня, а может быть, и ночи.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Инженер-полковник Шахов несколько лет подряд давал себе слово заняться "приведением в порядок своего фюзеляжа". Он имел в виду ежедневную физзарядку и регулярные занятия спортом. Конкретно - теннисом. Составлялись программы максимум, и минимум, ни одна из коих не была осуществлена. Мешали этому и чрезмерная занятость, и некоторые другие обстоятельства, главным же образом элементарная леность. А когда перевалило за пятьдесят, Шахов вообще махнул на все рукой, стал только китель заказывать попросторнее.
Лишний вес между тем все чаще давал себя знать. Сказывалось это не только на работе сердца, но и на нервах. Поэтому-то скверное настроение, не покидавшее его в последние дни, Шахов был склонен приписывать своей тучности.