Примерно через неделю, которую она провела то в наушниках, то - листая страницы Гариковых рукописей, она вдруг подошла ко мне вплотную и, глядя прямо в глаза - в упор - твёрдо произнесла: - Эврика! - Что - 'Эврика'?- Поинтересовался я; на что она, не отводя глаз и не меняя уверенно-торжественного выражения лица, заявила: - Я поняла, почему пришёл Гарик. - И? - И почему ты с ним просидел целый день. - Ну и? - Ты должен это сделать, Анри... ...И я сдался! Прости меня, читатель, что выношу на суд твой своё несовершенное творенье - к этому меня вынудили стенания старого друга и глаза любимой женщины... Оставь меня в покое, маститый критик - ибо я открыто признаю, что не умею писать и не знаю 'законов жанра'; но ведь я и не собираюсь впредь отбирать хлеб у твоих постоянных клиентов, которые обеспечивают тебя работой... Не суди меня строго, издатель, что я не могу даже толком определить жанр этого произведения, ибо - как я могу сделать то, что, быть может, затрудняешься сделать ты сам? И да простит меня всевышний, если я сделал что не так - ибо знает он, что я того не хотел... Я просто написал изложение, как делал это в четвёртом классе средней школы; только 'первоисточником' послужили не строки, написанные классиком, а разрознённые записки и записи, произведённые на свет Божий моим другом Гариком, которые я больше года пытался собрать и систематизировать, а потом соединить в едином повествовании - стараясь, с одной стороны, не исказить смысл услышанного и прочитанного, а с другой - привести его к виду, в котором хотя бы сам мог бы без особого напряжения всё это прочесть... Некоторые эпизоды были описаны ясно и подробно - их изложение не составляло труда; иные же были описаны так, что приходилось часами копаться с Гариком в остатках его воспоминаний, чтобы добиться сколько-нибудь последовательного изложения событий... Немало было и вещей, которые он рассказывал просто по памяти, а я, записав его отрывистое бормотание на магнитофон, пытался бессонными ночами приводить услышанное в удобоваримый вид...