А потом свет фар высветил на разбитой дороге разделенное пополам тело с раскинутыми руками и белое-белое лицо. Молодой затормозил. Тот, что едва видел и слышал, выматерился, а третий ударился лбом о крышку бардачка. А потом все они уставились на дорогу, туда, где светилось белое, вдавленное в грязь лицо. Они долго выбирались из кабины, переругивались вполголоса, а когда вылезли и встали над раздавленным двойными колесами трупом, молодой сказал:

- Братцы, а ведь это мы его... Мы, а?

И все тут же вспомнили что-то такое, пригрезившееся здесь, на дороге, несколько часов назад: они мчались веселые, орало радио, был ухаб и было еще что-то.

- Вот же сука, а? - отозвался третий. Они помолчали. Молодой беспокоился, пытался зачем-то потянуть труп за ногу, вытянуть из грязи, но сил ему не хватало. Тогда старший вернулся к грузовику, около колеса сел прямо на землю и задумался. Молодой тоже подошел. Он щупал шишку на затылке и думал, что до завтра шишка не пройдет. А третий достал последнюю, раздавленную в драке папиросу, закурил, затянулся и закашлялся. Во рту у него был привкус крови и он сплюнул на дорогу.

- Чего делать-то, а? Ведь это ж мы его, а? Слышь, Михалыч? беспокоился молодой, все время оглядываясь на Него.

- И откуда он здесь взялся, мать-перемать? - мрачно спросил третий. - Чего он тут шлялся?

- Да заткнитесь вы оба! - сказал старший. Потом вспомнил недодуманное, поднялся, подошел к трупу, пощупал:

- Не... Мертвяк. Холодный уже.

- Посадят, - тоскливо сказал молодой.

Старший с кряхтеньем залез в кузов, выкинул на дорогу лопату. Спустился, сказал:

- Не посадят, понял? Я там уже был, хорошего мало.

И пошел с лопатой прямо в поле, с дороги, и там, в зарослях почерневшей полыни, вонзил лопату в землю. Копали по очереди. Яма выходила неровная, коротковатая для человека, но глубокая, очень глубокая - в рост.