— Вот так всегда! — вздохнул вожатый. — Ещё хорошо, очки мои не разбились. То, понимаешь, теряю, то разбиваю… Имею чай! — добавил он виновато. — Чайку, может?

— Предъявите!

— Момент! — И они пошли в глубь комнаты, мимо икон в белых наклейках, мимо каких-то совершенно чёрных картин с деревьями.

Под светом сильной лампы на столе лежала чёрная доска, в ней, словно маленькие окошки, светились яркими красками квадратики.

— Вот! — сказал гордо вожатый. — До тринадцатого века добрался. Четыре слоя! И подозреваю — есть ещё один. Может, это Киевская Русь… А? Представляешь? — И он гордо блеснул биноклем на лбу. — А это вот…

Он осторожно достал большую кожаную плитку.

— Вот! Видал — книга…

— Какая же это книга? — удивился Петька. — Это же кирпич какой-то.

— Она вся склеилась, — пояснил реставратор. — Листы пергаментные. Кожа на окладе очень старая. Скорее всего это летопись не позднее тринадцатого века!

Он осторожно положил фолиант.

— А вдруг там «Слово о полку Игореве»? Представляешь?

— И что вы с ней будете делать?

— Раскрывать будем. По листочку отклеивать — и на рентген. Года через два прочтём!

«С ума сойти! — подумал Петька. — Это два года пергамент колупать. Помешаться можно!»

— А вдруг там карта с кладами! — сказал он. — «Пиастры! Пиастры!»

— Пиастры нам и даром не надо. Восемнадцатый век, механическая чеканка — художественной ценности не представляет… Вон в Новгороде на раскопках сапог двенадцатого века нашли! Двенадцатый век — это, брат, не пиастры! А грамоты берестяные! Я когда их разворачивал, сердце где-то в голове от радости колотилось… Они скрученные были, — пояснил он Петьке, — ну как кора скручивается.

Николай Александрович быстро и ловко расставил посуду. На резном деревянном блюде с надписью «Хлеб да соль» лежали бисквиты, в смешном шестигранном чайнике заваривался чай.