Когда Куугец подрос и впервые отпросился на лето уходить спать во двор, Гиир, поколебавшись, разрешила. Но не во дворе — на чердаке. Тогда-то посох снова появился в ее жизни. Кууги притащил проклятую палку в дом и спросил, можно ли ему взять ее, чтобы играть в пилигримов с соседскими мальчишками. Ставиен только печально взглянул на посох, а Гиир, неожиданно для самой себя, сорвалась на крик: «Нет! Нет! Положи на место и НИКОГДА не трогай!» Куугец расплакался и убежал — и опять посох на некоторое время ушел из ее жизни.
А три дня назад снова появился.
«Откуда это?» — спросила она вечером у Ставиена, как только тот вошел в дом.
«Что?» — не понял Ставиен.
«Посох. Еще утром не было, а сейчас…» — и вместо слов указала в угол, у двери.
Ставиен пожал плечами: «Не знаю. Наверное, Кууги вытащил. Да пускай стоит, не мешает ведь. И шляпу вешать можно» — и в подтверждение снял да и нахлобучил широкую соломенную нигу на посох.
Почему Гиир тогда не возразила? Наверное, потому что Ставиен отнесся к появлению посоха с абсолютным безразличием. Решила, мол, вылетела блажь из головушки — да и пора, давно пора: четвертый десяток лет разменивает. Не до странствий, тут вон с хозяйством бы управиться (лето сухое, нехорошее), да и четвертый рот в семье (Шайдин родилась два месяца назад) — не шутка.