— То есть политических заключенных? — уточнил интервьюер.

— Такие формулировки мы здесь не употребляем, — ответил Уордмен холодно. — Их придумали коммунисты.

Интервьюер поспешил извиниться за неловкое выражение, быстро завершил беседу, и Уордмен, к которому вернулось хорошее настроение, проводил его до выхода.

— Как видите, — сказал он на прощание, — никаких стен, никаких сторожевых вышек с пулеметами. Вы видите перед собой идеальную тюрьму.

Интервьюер горячо поблагодарил тюремщика и поспешил к своей машине. Уордмен проводил машину взглядом, а потом отправился в палату навестить Ривелла. Но возмутителю спокойствия уже сделали обезболивающий укол, и он спал.

Ривелл лежал на спине и глядел в потолок. Он не мог отделаться от мысли: «Я не предполагал, что мне будет так плохо… Я не знал, что мне будет так плохо…»

В своем воображении он написал толстой черной кистью на белом потолке: «Я не предполагал, что мне будет так плохо…»

— Ривелл!

Заключенный чуть повернул голову и увидел, что у постели остановился Уордмен. Он смотрел на Уордмена и молчал.

— Мне доложили, что вы проснулись, — сказал Уордмен.

Ривелл ждал.

— В первый же день, когда вас сюда привезли, я предупредил, что лучше не пытаться бежать от нас.

— Не извиняйтесь, — ответил Ривелл. — Вы не виноваты. Вы делали то, что вам положено делать, а я делаю то, что положено делать мне.

— Разве я в чем-то виноват? — удивился Уордмен. — Из-за чего же мне следует испытывать неловкость?

Ривелл поглядел в потолок, но слова, которые он мысленно написал там минуту назад, исчезли. Как жаль, что нет пера и бумаги! Слова лились из него, словно вода сквозь сито. Ему так нужна была бумага, чтобы запечатлеть их! Он спросил:

— Мне дадут бумагу и ручку?

— Чтобы вы снова испражнялись непристойностями? Да ни в коем случае!

— Ни в коем случае, — повторил Ривелл.