Начиналось с утра. Мама толстяка выходила во двор и почему-то оттуда его будила.

— Люсик, вставай! — кричала она. — Лю-сень-ка-а, вставай, детка!

Из дома никто не откликался.

— Лю-у-сик, встава-а-й… — напрягала свой голос мама, — Знаешь, сколько времени?

Но Люсика, видно, не интересовало время. Он и не думал вставать. Тут на помощь его маме являлась бабушка — маленькая, сухонькая старушка в очках, которая всегда что-нибудь молола или терла. Бабушка сходила со ступенек веранды и тоже подавала свой голос:

— Лю-си-ик, мама говорит, чтобы ты вставал. Ты слышишь, Люся?

Люсик по-прежнему и слышать ничего не хотел, и тогда мама и бабушка начинали петь двумя голосами.

— Вставай, Лю-у-ся-а, — тянула одна.

— Люси-и-к, мама велит вставать, — объясняла другая.

Но так как, наверное, на Люсика не подействовал бы и хор в сто голосов и ответа из дома не слышалось, мама толстяка теряла терпение и решительно направлялась в дом. Бабушка торопливо семенила за ней. Проходило немало времени, и наконец во дворе появлялся заспанный Люся с полосатой простыней на плече. Медленно, как только мог, он приближался к умывальнику и потом долго стоял возле него, почесываясь и ничего не делая.

— Люсик, ты моешься? — кричала из дома мама. — Люсенька, мама ждет — мойся скорее! — помогала ей бабушка.

— А вот и не буду, — бурчал Люсик и продолжал не двигаться.

— Люся, ты станешь мыться?

— Нет, — тихо отвечал толстяк.

— Лю-у-сик, оладушки простынут, мойся, ради Бога, — умоляла бабушка.

В конце концов Люсик сдавался. Он бурчал про себя: «То будят, то мойся, — жить не дают…» — и начинал нарочно как можно сильнее греметь умывальником.