Наступил вечер, на небосклон выползла луна, почти такая же яркая, как вчера. Женщина явно не собиралась ни останавливаться, ни сбавлять ход. Первоначально Тиугдал надеялся, что она вымотается и устанет — все-таки она была слабее его. Но, видимо, из-за своей одержимости она ничего не чувствовала. А вот Тиугдал устал невыносимо. Как большинство моряков, пешеход он был неважный. И после вчерашнего заплыва целый день на ногах — это чересчур.

— Слушай, ты! — крикнул он. — Как тебя там (он не спрашивал ее имени, а она наверняка его не помнила)… Нужно сделать привал!

Она остановилась, не поворачиваясь, обратив невидящее лицо на север. И Тиугдал был этому рад.

— Нужно отдохнуть, слышишь! Может, души у тебя и нет, даже наверняка, а вот ноги есть! И ты их сотрешь. В кровавую кашу! Свалишься на землю и сдохнешь!

Не дав ему дорисовать, какие мучения ожидают ее в случае продвижения вперед, она двинулась дальше. Со своей стороны она была права — при таком ярком лунном свете и по сносной местности можно было идти и ночью. Но только со своей стороны.

Пока что плюхнулся на землю сам Тиугдал.

— А, чтоб тебя! — пробормотал он. — Тебе нужно поспешать, не мне. Как-нибудь и один доберусь, без бабской охраны…

Вытащив из-за пазухи сушеную рыбину (в этой проклятой деревне ничего, кроме рыбы, не нашлось), он принялся чистить ее зубами. Это занятие так поглотило его внимание, что он не сразу услышал звук, родственный ночной тишине, и в то же время убивающий ее.

Дробный топот копыт по твердой почве пустоши.