— Интересно, как эти чипы работают? Становятся частью мозга?

— Черт, не знаю. От этих штук с ингибиторными чипами у меня мороз по коже. Никогда не позволю вскрыть себе череп…

Пенни ждала, пока я не взглянула на нее.

Я пожала плечами:

— У меня уже два.

Пенни от неожиданности замерла.

— На кой черт тебе понадобились два ингибиторных чипа?!

— Я начала курить по две пачки в день, когда сбежал этот козел. Попросила имплантировать Инстаквит, чтобы спасти легкие малыша Генри. Сама знаешь, после этого бросаешь курить сразу и навсегда.

— А второй?

Я вдруг смутилась и поскорее надела шлем с маской.

— Антиругань.

— Ты заплатила за чип, чтобы удержаться от…

— Предложили два чипа по цене одного.

Мы выстроились перед Мелом для осмотра: Пенни и я выбрались из женской раздевалки, Рой и Викрам — из мужской. Как и у нас, их металлические маски были зеркально-гладкими, пустоглазыми, с щелями для рта. Их шлемы были коническими, тогда как наши сворачивались в гребешок, подозрительно похожий на ту стрижку, что была модной в пятидесятых. Обе пары были неразличимы, если не считать обуви: чтобы достичь необходимого для женщин роста, Пенни, например, требовались подметки на полдюйма ниже, чем у меня. Мы вытянулись перед Мелом, который вытер грязное пятно с маски одного из мужчин, уверился, что наголенники сидят симметрично, и пролаял:

— Держись прямее, Эльза!

— Я Пенни, сэр.

Мел прищурился и возобновил осмотр.

— Проверка голоса.

— Я Пенни, — пропела я чистым сопрано.

— Нет, это я — Пенни, — возразила она абсолютно идентичным тембром.

— Хотите картофельную соломку на гарнир? — спросил один робопарень.

— Доброе утро, — вторил другой. Совершенно одинаковые бархатные баритоны.

Мел проверил лампочки на наших панцирях: красные, оранжевые, синие, с соответственными звуками. Затем настал черед наушников.