— На самом деле это один и тот же вопрос.

— Вы манипулировали мной, — его лицо искажается гневом. — Сделали из меня то, чем я стал.

— А ты хотел когда-нибудь заняться чем-то другим?

На какой-то момент он умолкает.

— Играть джаз. — Он пытается испепелить меня взглядом. — Когда я ушел из Беркли, я почти год играл в клубах на саксофоне. Я думал, что именно так я и хочу жить.

— Почему же ты вернулся к учебе?

Он действительно прерывает свою речь, чтобы честно обдумать это. Он пытается цепляться за свой гнев, но честность не дает ему покоя.

— Я… я не понимал, что… чем мне заниматься… кроме джаза. Я… вернулся, чтобы подумать… — моему гостю удается разозлиться вновь. — А потом я попал на эту практику, — обвинение. — Это же вы сделали, так?

Я киваю.

— Ладно. И теперь, после всех ваших манипуляций, что будет, если я пошлю вас к чертовой матери и пойду играть джаз?

— Ничего, — я пожимаю плечами.

— Чушь, — но он не может скрыть неуверенность за маской гнева. — Никто не отступается от дела, в которое вложено столько денег.

Я поворачиваюсь к аукционеру.

— Наш следующий лот — мужского пола, курдского происхождения. Живет с матерью и двумя сестрами в лагере ООН на севере Турции. Очень высокие показатели ценных качеств среди родственников, но высокий уровень травматических смертей не позволяет произвести статистически точную экстраполяцию. Большой коэффициент интеграции в коллектив, у обеих сестер тесты выявили подготовительный уровень.

Начинаются оживленные торги. Я смотрю на своего гостя.

— Давай я тебе переведу, — я киваю на аукционера, которая называет цены мягко, но настойчиво. — Мать и три ребенка в лагере для беженцев. Семья — сплошь таланты, большинство из которых умерли насильственной смертью. Как ты думаешь, каково окажется их будущее?