Такое откровенное признание ошеломило Марцию. Она отвернулась, чтобы скрыть разочарование.

— Ты считаешь меня трусом. Все дело в моем христианском воспитании. Его корни оказались куда более глубокими, чем я предполагал.

Марция повернулась к нему.

— Христианского?

— Это будет потом. В будущем. Религия, осуждающая самоубийство. Вера в Бога обязует нас вынести все, что выпадает на нашу долю.

— Что-то вроде стоиков, так?

— Ну, разве что самую малость… Как бы то ни было, я не смог преодолеть свою натуру. И оказался в ловушке.

Марция вспомнила о своем Авле. Храбрость он доказал еще в юности, сражаясь за Юлия Цезаря. Служба принесла ему землю, а вместе с землей жену и детей. Но это не удержало его дома, когда Октавиан схлестнулся с Антонием. Уклониться от службы значило проявить трусость, перечеркивающую прежние заслуги. Он ушел и погиб.

Странно было понимать, что отважный Авл и трусливый Америк были в этом отношении одинаковы. Каждый из мужчин обладал собственной натурой и не мог уйти от нее. Поэтому она не могла искренне презирать Америка за трусость, христианские убеждения или что-нибудь другое.

— Мне нужен был путь, — продолжил Америк, — любой путь. И словно в озарении передо мной предстал вот этот, приведший меня сюда, в это время и место. Я знал ваш язык и историю и жил в Италии — в пространственном перемещении не было нужды. Потребовалось всего несколько дней, чтобы приготовиться, собрать товары, которые обеспечили бы меня пропитанием и работой, набросать планы будущих изобретений…

— Но зачем? Неужели ты надеялся отыскать здесь лекарство? — спросила она, немедленно угадав, что это не так. — Чего ты хотел добиться?

Улыбка его оказалась столь же горькой, как недавние слезы.

— Я хотел обрести мирный и милостивый конец — помешать себе самому появиться на свет.