Впрочем, разве она когда-нибудь прекращалась?

— Нет, это просто возмутительно! — заявил Паяц, когда прелестная Алисочка показала ему объявление о розыске. — Возмутительно! Форменное безобразие! В конце концов, времена головорезов давно миновали! Ну надо же! Объявление о розыске!

— Знаешь, — заметила Алисочка, — ты все-таки слишком уж театрален.

— Виноват, госпожа, — смиренно вымолвил Паяц.

— Ну как же! Тебе вечно требуется быть виноватым! Вот ты и говоришь — виноват! А на самом деле, Эверетт, твоя вина и правда велика. И все это очень грустно.

— Каюсь, миледи, — повторил Паяц и поджал губы — так, что на щеках мелькнули ямочки. Не хотелось ему этого говорить, но сказать все же пришлось: — Знаешь, — мне опять надо идти. Должен же я хоть что-то сделать!

Алисочка брякнула по столу кофейной луковкой:

— Бога ради, Эверетт! Можешь ты хоть один вечер побыть дома? Что, тебе непременно надо без конца носиться где попало в этом ужасном шутовском наряде? Да еще всем досаждать?

— Мне… — Паяц вдруг замялся — и нахлобучил шутовской колпак поверх шапки рыжеватых волос, негромко звякнув колокольчиками. Потом встал из-за стола, прополоскал под краном кофейную луковку и сунул ее ненадолго в сушилку. — Мне надо идти.

Алисочка не ответила. Тут замурлыкал факс — она вытащила оттуда листок, прочла и бросила на стол в сторону Паяца:

— Тут про тебя. Разумеется. Ты просто смешон.

Паяц бегло просмотрел сообщение. Там говорилось, что Тиктак землю грызет, стараясь его обнаружить. Только Паяца это мало интересовало. Он уходил. Чтобы опять опоздать. Уже у самой двери, ловя непослушный выходной шнур, он с укоризной обернулся:

— Знаешь, только ведь и ты слишком уж театральна.

Алисочка закатила прелестные глазки: