— Отсюда начнем, сюда и вернемся. Пойдем в растяжку, полукольцом, как на зверя. Ничего не пропускай, какая бы пакость ни встретилась. Любую туши.

— А ежели не горит? — спросил кто-то.

— Все одно пропенивай.

Мы ринулись напрямик сквозь кусты, ломая и раздвигая их. Никакой внеземной жизни кругом — только цепкий таежный кустарник, продираться сквозь который с нашим необычным охотничьим снаряжением было адски трудно. Казалось, мы преодолевали проволочные заграждения на особо укрепленном участке. Все молчали, будто боясь неосторожно вырвавшимся словом насторожить врага.

И лишь тогда, когда кусты расступились под напором замшелых елей и лиственниц, Прохоров, тяжело вздохнув, проговорил:

— Не пойму что-то.

— Чего именно?

— Подлесок разросся. Всего три месяца назад по весне здесь лазил. Никакой чащи.

— Да и трава на луговине разрослась как подкормленная. В траве цветы — какие-то белые пучки на жирных стеблях, а между ними…

— Стой! — крикнул Прохоров.

Раздвигая цветы, на нас без всякой опоры медленно плыли в воздухе, а может быть, подпрыгивали, отталкиваясь от стеблей и листьев, желтые и синие «авоськи», в каких хозяйки приносят с базара зелень, только более емкие и редкие, с широкими переплетениями, словно у гамака. То сжимаясь, то раздуваясь, они приближались к нам совершенно бесшумно, как в любительском фильме, который не захотели или не сумели озвучить.

Первым ударил из огнетушителя Прохоров, потом я. Две струи пены смяли диковинные создания, спутали их плетенку и погасили цвет. Упали они в траву, рыжие, как ржавая вода в в болоте, и расползлись жижицей.

— Капут, — сказал Прохоров. — Подождем-поглядим, что это за сеточки. Может, еще выплывут. Сама паутина на мух идет.

— А где же мухи-то?

— Н-да… — огляделся Прохоров, — нет мошкары. Ни паука, ни комарика. И клещей твоих, должно быть, тоже нет.