— По-моему, это и есть центральный очаг, — сказал Панкин.

— Чего? — не понял Прохоров.

— Внеземной жизни Должно быть, здесь и упал контейнер.

— Погодите, — насторожился Прохоров, — я сейчас передам по цепочке. Знаю где. В Митькином логе.

Я уже не спрашивал, откуда у него такая уверенность. Минут пять мы прождали в зловещей тишине леса без насекомых и птиц, пока бесшумно, как индеец, не появился Прохоров.

— Ермолая Корогкова обожгло, — сквозь зубы проговорил он. — Замешкался, не успел ударить струей. Хорошо, другие помогли. Пошли, — Прохоров ринулся в темный строй наполовину сожженных елей. Какой пожар здесь бушевал, было ясно.

До сих пор я шел, охваченный только возбуждением и любопытством. И страха не испытывал ни чуточки. Понимать-то я понимал, на что иду, а вот оценить опасности не мог. А сейчас бешеные глаза Прохорова, его нехотя, сквозь зубы брошенная реплика, словно в прорубь меня окунули. Даже сердце заледенело и судорогой икры свело. Душа в пятки ушла. Все-таки есть что-то в этой прилипшей к языку поговорочке.

Так и двинулись мы вслед за Прохоровым, даже словом не обмолвились. Должно быть, и до Панкина дошло: снял с плеча огнетушитель и шепотком попросил:

— Покажи, как действовать. Сроду в руках не держал.

Я показал наскоро и побежал, боясь потерять Прохорова в этом, вдруг ставшем каким-то неземным, лесу. Митькин лог находился, оказывается, буквально в двух шагах — этакая рыжая ложбинка метров десяти в поперечнике с черной водой на дне. По дороге прикончили еще два скелетных созданьица, любопытно, что вся эта тварь погибала беззвучно, не пискнув, не простонав, должно быть, не было у нее органов, способных воспроизводить звуки, а как она угадывала наше приближение, можно только гадать.