— И на болотах есть сушь.

— Есть-то есть. Даже близко. Там в кустарнике этих клещей тьма-тьмущая. Только… — он замялся.

— Что «только»? По болоту не пройти?

— Почему не пройти? Пройдем. У нас на это болотные плетенки есть. Лыжи вроде. Прохоровские. Испокон веков мастерим. Любую трясину пройдут — чем гуще, тем лучше. Только я не об этом. Об огневках. Не испугаетесь?

Я не понял: — Какие огневки? Это же семейство бабочек-вредителей.

— А если эта бабочка полтора метра в размахе? И горит, как уголь в печке. У Ваньки Мотовкина собаку сожгла. Три дня без просыпу пил.

— Сообщили в район?

— Да кто же Ваньке поверит? Самогонщик и враль. И собаку, верно, сам подстрелил.

— А кто-нибудь еще видел?

— Огневок-то? Идет слушок. Проверить бы, да брательники побаиваются. А одному на болоте не резон.

— Так пойдем вместе, — обрадовался я. — У нас и ружье на двоих.

— Ружей-то хватит, — задумался Прохоров, критически оглядывая наше снаряжение. — Только без груза пойдем. Налегке. Огневки там или не огневки, а на болоте сноровка нужна.

На рассвете мы уже стояли на краю леса. Низкое-низкое небо, такое же темное, как окружавшие нас ели и лиственницы, нависало над плотным сизым туманом. Туман съедал и даль, и близь, и дегтярную воду у самого берега. За спиной у каждого кроме охотничьей двустволки болталась пара болотных лыж, коротких и широких. Но Прохоров, не надевая их, шагнул прямо в воду. Сапоги у него в отличие от наших, резиновых, были яловые, высокие, до бедра, и туго перетянуты сверху тоненьким ремешком. Да и брезентовая куртка Семена лучше защищала от дождя, чем наши городские «болоньи».

— Шагайте смело, — сказал Прохоров, — глубоко не провалитесь, под ногами тропа.

Мы шли по мелкой воде, ощущая под ногами скользкий горбыль и старались не отставать от шагавшего впереди Прохорова. Туман словно отползал перед нами, высветляя торчавшие из воды кочки с зеленой болотной травой или сизыми мшаниками.