До быстро наступающей в тропиках темноты оставалось немного, надо было решать, где расположиться биваком — здесь, у обрыва, или спуститься двумя уступами ниже. Здесь мешал сильный, пронизывающий, но совсем не освежающий ветер, «как в преддверии ада», по выражению Брегга. Внизу же могла значительно увеличиться радиация. Проверить это вызвался тот же Брегг («размяться больно хочется после болотной Одиссеи»). Он спустился на первый, довольно широкий уступ, потом, привязав веревку к дереву, еще на несколько метров ниже — в общем на высоту шестиэтажного дома.

— Местечко подходящее, — крикнул он снизу, — радиация так себе: одной таблетки хватит.

Эхо повторило фразу слово за словом.

— Сколько? — спросил Женэ, когда бельгиец поднялся к краю обрыва.

— Около двухсот рентген. Терпимо.

— Не опасно? — спросил Санчес.

— Легкий лейкоз заработаете, — сказал Женэ. — Надо таблетки глотать.

— Ну что ж, рискнем.

До наступления темноты успели спуститься на облюбованное Бреггом место и поставить палатку. Костра не разжигали. Наскоро поужинали и легли: усталость все-таки взяла свое. Но храпел один Санчес, Женэ и Бреггу не спалось. Ночь не пугала ни стонами, ни свистом, ни шуршанием, ни шорохами, и все же было беспокойно — какая-то странная, тревожная ночь. Бельгиец первым не выдержал тишины и окликнул товарища.

— Женэ, спишь?

— Нет, — буркнул француз, — и едва ли засну.

— Почему? Здесь же явно безопасней, чем по ту сторону болота.

— Не убежден. Ты же знаешь, я не неврастеник, но вот подымается в сердце беспричинная, непонятная тревога.

Брегг сел, обхватив колени руками.

— У меня то же самое. Думал, обычный, приобретенный в сельве страх, — ан нет. Здесь не сельва пугает.

— А что?

— Какое-то подсознательное предчувствие. Что-то должно случиться. Нехорошее, страшное.