— Тошнит?
— Нет.
— Лихорадит?
— Тоже нет. Просто сонливость.
— У меня, между прочим, тоже, — заметил Брегг.
— Первый признак лучевой болезни — тошнота и рвота через час-полтора после облучения, — сказал Женэ. — К вечеру лихорадка и боль в горле.
— Нет этих симптомов, — удовлетворенно повторил Санчес.
Женэ не ответил, чувствуя, что и его неудержимо клонит ко сну, хотя день еще только начинался. «В схватке с каньоном, — подумал он, — мы, кажется, терпим поражение».
IV
Очнулись все почти одновременно и в темноте.
— Уже ночь? — растерялся Санчес. Бельгиец осветил зажигалкой часы.
— Половина второго. Проспали двенадцать часов.
Разговор сразу принял резкий, обостренный характер. Двенадцатичасовой каменный сон не освежил и не успокоил. Наоборот, взвинтил. Испанский и французский языки смешались. Все кричали, перебивая друг друга.
— Опять страх! Почему? Так с ума сойдешь!
— Я же говорил: радиация.
— Какая еще радиация?! Сириус это, Дантов ад.
— Не глупи.
— А где ты видел на Земле эту дьявольщину?
— Спроси зоолога.
— Я подавлен, сеньоры.
— Попробуем зажечь костер.
Дымное пламя осветило шарообразные кусты и деревья-уродцы. Над каньоном по-прежнему висела тьма. И вдруг в этой непроглядной мгле вспыхнули огоньки. Их можно было легко сосчитать — не больше десятка. Неподвижные, иногда чуть-чуть смещавшиеся, они висели на высоте человеческого роста или выше, на уровне вцепившихся в камни деревьев, и горели, не мигая, тусклым зелено-оранжевым светом.
— Это глаза, — раздался свистящий шепот бельгийца.
— Вздор, — отозвался Женэ.
— Похоже на глаза, — тоже шепотом произнес зоолог. — Только это не ягуар.