…Очнулся он на траве, увидел озабоченное лицо Давида. И солнце. Он улыбнулся.

И вдруг он опять вспомнил это ощущение падения в ничто, падение в глухой тишине без начала и конца, когда не знаешь, куда падаешь, вверх или вниз.

— Давид… что это было… там… в Капище?…

— Э-э, дружище, ты свалился в глубокий колодец в лабиринте галерей зиккурата. И если бы не пыль веков на дне его… В общем, считай, что тебе повезло.

Ашир содрогнулся, пошевелил руками, ногами, ощупал себя.

— Цел, цел, — засмеялся Давид, — врач тебя уже осматривал.

— Какой врач?

— Наш, экспедиционный, — Канабаев. Ведь все наши уже здесь — и Мергенов, и Самарин, и Хрусталев, и Майка, и Дурсун… Если б не они, мне бы нипочем тебя не найти…

— Ну и что Мергенов?

— Настроен сурово. Сказал: «Пусть в себя придет, тогда и разговаривать будем с вами обоими». — Давид помрачнел, задумался.

Ашир приподнялся, сел, обхватил колени руками. Поодаль белели палатки, возле них кипела обычная экспедиционная жизнь.

— Ну а плач, плач ребенка?…

Давид оживился:

— Следы дикобраза помнишь?

— Да я на голос побежал, на плач то есть, — сказал Ашир.

— И здесь объяснение простое. Устройство такое в камне вырублено. Ветер в нем плачет. Жрецы большие мастера были на такие вещи. Мергенов и в лабиринте, в котором мы плутали, уже успел разобраться.

Ашир пощупал часовой кармашек брюк: здесь ли кристалл? Он вытащил его, повертел в руках.

— Ну а тюльпаны? Они же нам не приснились?

— Тут пока — белое пятно. Но уже ясно, что цветочки имеют какое-то отношение к алтарю зиккурата. Теперь падай в ноги Мергенову и моли его, чтоб он простил твои грехи и включил в исследовательскую группу.

Медленно, бесшумно, как сова, полетела ночь, роняя перья тьмы в ложбины и к подножию холмов.