Да и как я могу уехать за сто километров, — оглянулась женщина на дом, — маленькая Исикари уже неделю больна, у нее жар. Я четыре дня не выходила на работу, уважаемый господин хозяин шелковой фабрики был очень сердит за это, меня уволили. А ведь он и есть один из наших родственников. Хороша бы я была, приди к нему с этой телеграммой. Он засадил бы меня за решетку. Уехать? Разве я могу уехать, господин? Посудите сами, у меня осталось всего семь иен. Но ничего, мы дома. А родные стены, — кивает она на стены из промасленной бумаги, — это лучшая крепость. Главное, чтобы господин Куроцу остался жив и здоров, а уж мы…

Почтмейстер только вручает письма. И телеграммы. Ни на что больше его удивительные часы оснований ему не дают. Он не в состоянии помочь господину Куроцу, выжившему в огне войны, дожившему до старости и пославшему в Прошлое эту отчаянную телеграмму. «Я только Почтмейстер, — думает он, — обеспечил своевременную доставку, а большего сделать не…не… Не взыщите, — думает Почтмейстер. — Я… Я бы… Если бы это было возможно… Для себя, например, я меньшего хочу… Всего лишь написать жене, что Гоша… что он… Поскольку похоронки на него так и не было, может, он жив? Можно было бы и самому Гоше написать, узнать, где он, как… Но нельзя, не имею права…» — поклонившись еще раз в ответ на бесчисленные поклоны госпожи Куроцу, Почтмейстер уходит. Он бредет среди бумажных домиков-шкатулок — как недолго, но как ярко будут они пылать! — усыпанных ягодами вишен, в ветвях которых гудят заблудившиеся, пьяные от сладкой воды пчелы. Почтмейстер поглядывает на небо, со страхом ждет… Снежные вершины конусовидных гор, медленным хороводом плывущие вокруг города, едва заметны в бледно-голубом воздухе, как бы парят в нем, вот-вот спустятся на землю. «А ведь мог же я, мог написать Тамаре или Гоше раньше, при Фуке, мог же… — казнился Гавриил Васильевич, — мог бы, если бы верил… если способен был бы поверить в Почтмейстера.