Но против кого?… На кого движется эта злая силища? Гулко прогремел винтовочный выстрел. Как же Почтмейстер сразу не разглядел… Окоп. Несколько неподвижных тел вокруг. Еще один выстрел… Значит, кто-то из них жив! Ага, вот он! Вон тот, с краю. Выстрелил и сразу уронил голову в желтый песок бруствера… Ранен? Придерживая магнитофон — мешал бежать, Гавриил Васильевич достиг окопа, неловко потоптавшись, спрыгнул вниз. Солдат был весь в крови.

— Сынок, сынок… — повторял Почтмейстер, пытаясь хоть как-то помочь ему. Повернул чуть, взглянул в лицо. И отшатнулся. Это был… Да, да! Это был он, Гоша…

— Сынок! — вскрикнул Почтмейстер. — Так ты жив?! Жив!..

Солдат со стоном открыл глаза. Взгляды их встретились.

— Отец… — проговорил солдат. — Послушай…

«Узнал! Неужели узнал?…» Почтмейстер не подумал в эту минуту, что нарушил… нарушает главную заповедь своей службы, пункт первый. А если и всплыло что-то об этом в краешке сознания, так ведь нечаянно, нечаянно он здесь. Не знал…

— Отец… Ты местный?…

«Нет, не узнал. Я же седой стал, старый…»

— Вот, — со стоном выговорил солдат, — вот, отец, возьми… Туда… — ладонь его с усилием раскрылась, и на песчаное дно окопа выкатился золотисто сияющий винтовочный патрон. — Нашим…

Гавриил Васильевич снова заглянул в лицо сына.

— Сынок! Ты жив? Сынок, это же я, твой папа! Я письмо тебе принес, письмо! Послушай!.. — торопливо нажал на клавишу магнитофона:

Солдат, не властен над тобою смертный сон, Любовью нашей ты для жизни воскрешен…

Где-то далеко-далеко, на этом же поле, на этом же месте, но через десятки лет, взявшись за руки, пели тысячи людей. И безмерная сила их чувства вот-вот, казалось, и в самом деле сотворит чудо из чудес.

Совсем рядом с грохотом взметнулся и неохотно рассыпался черно-алый куст снарядного разрыва. Танки рычали уже перед самым окопом. Даже не целясь, держа автоматы у правого бока, поливали огнем поле тусклые серо-зеленые фигуры.