Велели мне показать кошель. Я его вертел перед камерой, вертел академики аж крякают и каждый раз предупреждают: «Не вскрывать!».

Я уж так с этим кошелем сжился, такого про его содержимое на досуге навыдумал — век бы с ним не расставался! Хотя и не оставляла меня где-то подспудно мысль, что это меня Синельников развлекает, чтобы я не заскучал. Выяснилось, что наши с Оскариком идеи — сплошная чушь и программу даже до конца вести не стоит, разве что для порядка. Не просить же новую! Подумал я и занялся фундаментальными частицами. Наладил фиксацию треков на монокристаллических пленках. Между прочим, оказалась ценная идея, даже авторское потом получил.

Долго ли, коротко — завернулся мой эллипс обратно. Все корабли такого типа, как мой, садились тогда на Луне. Там их использовали в качестве стройматериалов, а нашего брата отправляли на Землю на рейсовом порожняке. Сел я на Луну без приключений — и меня с моим кошелем мигом препроводили в сектор возвращения на Гагаринскую.

Встречает меня целая депутация и вежливо изымает у меня мой «тук» в мешке. На вскрытие. Смотрю, а там распоряжается знакомый парень, Володя Финкель, мы с ним вместе с Бюракане практику проходили. Я к нему — так, мол, и так, сделай вскрытие при мне. Он говорит: «Саня, не могу. Единственно, что могу, так это я тебе сразу после вскрытия позвоню. Не положено тебя снимать с обследования, а вскрытие будет часа через три. Земля торопит, всех любопытство заело».

Попробовал я было рыпаться — куда там! Медицинское начальство уперлось и ни в какую! «Не затем, — говорят, — мы вас полтора месяца в космосе держим, чтобы потерять весь материал». И ведут меня на тесты. Еле добился, чтобы мне разрешили наблюдать вскрытие по стерео. Иначе, говорю, я не сосредоточусь на тестах и результат выйдет осложненный.