– Чай кипела? – шаловливо осведомилось то, что в шубке, бездарно копируя не то кавказский, не то чукотский акцент.

Опешив, он даже не нашелся, что ответить. Шубка прыснула:

– Ну чо ты блынькаешь, как буй на банке? На чашку чая приглашал?

Оглушенный чудовищной фразой, он хотел было собраться с мыслями, но гостья впорхнула в прихожую, повернулась к нему кудрявой каштановой спиной и, судя по шороху, уже расстегивала толстые пластмассовые пуговицы. Решительно невозможно было сказать, где кончаются отчаянные завитки воротника и начинаются отчаянные завитки прически.

– Как… что? – упавшим голосом переспросил он наконец, но тут шубка была сброшена ему на руки.

– Моргаешь, говорю, чего? – стремительно оборачиваясь, пояснила гостья. Она улыбалась во весь рот. Круглые щечки, подперли глаза, превратив их в брызжущие весельем щелки. – Можно подумать, не ждал!

– Нет, отчего же… – уклончиво пробормотал он и с шубкой в руках направился к хитросплетению корней, служившему в этом доме вешалкой. Кто такая, откуда явилась?.. Узнать хотя бы, в каких отношениях они – там, за дверью…

Когда обернулся, гостьи в прихожей уже не было. Она уже стояла посреди большой комнаты, и ее блестящие, как у зверька, глазенки, что называется, стреляли по углам.

– А кто здесь еще живет?

– Я живу…

– Один в двух комнатах? – поразилась она.

Ему стало неловко.

– Да так уж вышло, – нехотя отозвался он. – В наследство досталось…

Разом утратив стремительность, гостья обвела комнату медленным цепким взглядом.

– Да-а… – со странной интонацией протянула она. – Мне, небось, не достанется… Ой, какая мебель старая! Ой, а что это за полки такие, никогда не видела!..

– Своими руками, – не без гордости заметил он.

Уставилась, не понимая: