Вот такая странность отличала Класа, но на неё особо не обращали внимание, и без того было о чем беспокоиться.

Альберт — тот думал о стекле. Только о стекле. О стекле любой формы, о стекле в любом виде. О стекле сверкающем, о стекле блестящем, о стекле отражающем, как зеркало, о стекле звенящем, поющем… словом, о стекле. Всегда о СТЕКЛЕ.

Софии казалось, что Альберт, пожалуй, слишком много думает о стекле. Она считала, что Альберт больше любит стекло, чем ее. Случалось, что солнце всходило и заходило, потом всходил и заходил месяц, а Альберт по-прежнему работал у себя в мастерской. Сидя у окна, София неотрывно вглядывалась в темноту и ждала. Случалось же это — частенько… Клара же всегда была весела. Да и как могло быть иначе, она — Клара — Ясная, Прозрачная, у нее была кудель, чтобы заплетать ее в косу и расчесывать, да еще осколок зеркала, чтобы смотреться в него? Для счастья этого было более чем достаточно!

И маленькая странность Класа так и осталась при нём. Никто не понимал, что малыш попросту предчувствовал: самое прекрасное бывает и самым хрупким. А когда ты мал и ничего не знаешь о стекле, к этому очень трудно привыкнуть да и страшновато. А еще печально, что самое прекрасное так легко разбивается вдребезги!

Но об этом никто не думал, а меньше всех — София, у которой появились опасные мысли. Уныние и недовольство всё нарастали в её душе. И вот однажды вечером, вернувшись из стеклодувни, Альберт застал её перед окном в слезах. Она сидела в темноте, не зажигая огня. Луна слабо освещала её, на подоконнике блестели слёзы. Она не поднимала глаз.

— Что с тобой?! Ты плачешь? — растерянно спросил Альберт.

Она всхлипнула в ответ:

— Мне так одиноко, потому что тебя никогда не бывает дома.

Альберт объяснил ей, что делает сейчас стеклянную чашу, подобной которой нет и не было. Софии оставалось потерпеть совсем немножко, а потом он станет чаще бывать дома.