Наблюдая все это почти анатомически, Гаврилов одновременно размышлял, как внутри женщины, которую он любил и с которой жил два года, могло оказаться столько ненависти.

Он старался сдерживаться, но его тоже охватила вдруг злоба к этой неожиданно ставшей чужой женщине.

Несколько секунд он безуспешно боролся с этим чувством, а потом схватил Катю за плечи и стал трясти ее так, что голова женщины моталась вначале вперед, а потом назад.

- Отпусти меня, у меня будут синяки на руках! - испугалась она.

- Заткнись! Тебе говорю, заткнись! Или я тебе шею сверну! - крикнул он.

Женщина взглянула на него и неожиданно обмякла у него в руках как жертва.

- Сверни! Сверни! - горячо прошептала она.

Она откинулась назад и запрокинула голову. Увидев ее шею, ту самую, которую он недавно целовал, Гаврилов очнулся. Он выругался длинно и грязно и, оттолкнув женщину, заходил по комнате. Он подошел к бару, достал початую бутылку коньяка и сделал несколько крупных обжигающих глотков. "Дрянь! Фальшивка!" - пробормотал он, и непонятно было, к чему относятся эти слова - к женщине или к коньяку.

Катя сидела на полу, поджав под себя ноги, и раскачивалась взад и вперёд. В ее движениях, нелепых и неосознанных, была детская попытка убаюкать себя.

- А мое положение ты понимаешь? - вдруг быстро, продолжая раскачиваться, заговорила она. - Ничего стабильного, постоянного, всё шатко. Тебя дома жена ждёт, а я кто? Завтра бы я ходила опухшая, беременная, ты бы стал мной брезговать. Ты даже уши себе одеколоном протираешь, я знаю... Мудак чистоплюйский, микробов боишься... Нашел бы себе кого-нибудь моложе, унесся к ней, а я одна и с мокрыми пеленками? Кому я тогда буду нужна? Мне даже каши не на что будет купить.