Из раздумий меня вывел удивленный голос:

– Чем это ты занимаешься?

В дверях стояла мама. Я даже не услышала, как она вошла! В недоумении она смотрела на карты и книги, разбросанные по полу.

– У нас сочинение завтра. Сказали, будет что-то о Франции… – попыталась я выкрутиться.

– Вот как? Но ведь ты обычно не пишешь на географические темы.

Она подошла к окну, поправила занавески. Конечно, она видела меня насквозь. География никогда не была моим любимым предметом. Разозлившись на саму себя, я собрала книги в охапку и помчалась в школу.

И с чего я так разволновалась? Что на меня нашло, в самом деле?

Впрочем, стоило мне на школьном дворе увидеть Ингеборг, все как рукой сняло. Она подбежала ко мне и сообщила, что ей удалось уговорить одного закупщика, известного своим скопидомством, отдать нам целую партию подпорченного сыростью шерстяного белья – при условии, что мы заберем его сегодня, сразу после уроков.

Нас ждала большая и важная работа. Нам с Ингеборг было для чего жить. Пусть Каролина порхает себе по Парижу и предается светским удовольствиям. Какая же это жалкая и пустая жизнь по сравнению с нашей, богатой и деятельной!

В течение следующих недель открытки из Парижа пошли сплошным потоком – маме, папе и Роланду. С видами Нотр-Дам, Эйфелевой башни, Лувра, Елисейских нолей, собора церкви Сакре-Кёр – и все с теми же бесконечными восторгами.

И еще она все время писала «мы» и «нас», не объясняя, к кому это относится.

Но меня эти открытки больше не трогали. Наши с Каролиной дороги безнадежно разошлись. И я из-за этого не горевала – ведь у меня была Ингеборг. Хотя дома, естественно, о Каролине теперь говорили часто.

– Вы что, поссорились с Каролиной? – спросил однажды Роланд.

– Нет. Почему ты так решил?

– У тебя такой странный вид, когда мы о ней говорим.

Меня это задело за живое, а тут еще Надя, впившись в меня взглядом, добавила: