В последние дни до моего отъезда нам стало сложней находить общий язык. Я критиковала ее за отношение к Арильду и Розильде. Их дружба, на мой взгляд, превратилась в жалкое подобие оной. Все началось как легкая романтическая игра, а теперь – не слишком ли много выспренности, витания в облаках? В особенности дружба с Арильдом, ставшая чересчур восторженной. Когда я сказала об этом Каролине, она тут же обвинила меня в ревности. Так что вряд ли играло какую-то роль, что именно я ей напишу.

С Арильдом и Розильдой было не легче. Как могла я быть откровенной с ними – теперь, когда я знала?.. Что бы они подумали? Розильда, которая считала себя виновной в том, что ее мать покончила с собой, и переживала это так сильно, что потеряла дар речи! А мать-то ее не желает, чтобы дети об этом знали! Но я-то об этом узнала! Следовательно, что бы я ни написала Розильде, это будет сплошной ложью. То же самое и с Арильдом. Если быть откровенной с ним – придется разоблачить не только его мать, но и Каролину. Ведь именно к ней он прикипел всем сердцем… Нет, никому из них я не могла написать и при этом не мучиться угрызениями совести.

Вместо этого я написала формально-вежливое письмо Вере Торсон

В конце письма я попросила Веру передать от меня привет всем-всем. Вот так, не называя имен. Моего «брата Карла» мне не хотелось упоминать. Возможно, это их удивит, по тут уж ничего не поделаешь.

Я не ждала ответа на свое письмо – никто и не ответил.

ГЛАВА ВТОРАЯ

И все же Каролина оказала на меня гораздо большее влияние, чем я думала. Я то и дело замечала в себе такие черты, о которых раньше и не подозревала, – скорее, они были свойственны Каролине.

Например, я всегда считала себя натурой постоянной, а теперь вдруг обнаружила в себе переменчивость, о которой даже не догадывалась.