- Вы погубите себя, Михель, - сказал он. - Не говоря уже о том, что вы погубите Универсум...

- Что русскому на здоровье, то немцу смерть, - привычно отозвался Ломоносов. - Мне же сие привычно, единственно токмо апоплексуса страшусь тогда вам, сударь мой, затеянную мной комиссию исполнить надлежит...

- Чудовищную комиссию... - вздохнул Рихман.

- Я, чаю, сходен сейчас с некоторым негритосом либо арапом-невольником, расхохотался Михайло Васильевич так, что едва не сронил со спины драгоценный груз. - Да я и есть вечный невольник и мученик науки российской...

- Всемирной науки, Михель! - воскликнул Рихман.

- Жидкость же сия, коею вы, сударь, столь дерзостно пренебрегаете, получается из простой березовой коры методом дистилляции, сиречь возгонки...

Ломоносов долго еще распространялся о неисчислимых достоинствах дегтя, потом силы на разговор уже не осталось, и он начал было складывать в уме "Оду о дегте":

Напрасно смертные о дегте полагают, Когда смолою сей пренебрегают, Зане предмет, о коем говорю, Народом предпочтен хотя бы янтарю. Когда мужик сапог на прочность мажет, Не смирну с ладаном принесть себе он скажет, И умащая экипажну ось, Нам паки к оному прибегнуть бы пришлось. Коль девка не была в девичестве упорной, Чем на врата нанесть символ позорный?

Далее в голову полезли совершенные уже глупости: "Ай, фирли-фить, тюрлю-тю-тю, у нашего майора задница в дегтю". А потом и глупостей не осталось, одни красные круги перед глазами.

- Однако, остановись, Ломонос! - послышался голос тунгуса. Осторожно опустив Разлучитель на землю, Михаила Васильевич повалился рядом и некоторое время лежал, покуда Рихман и пятеро тунгусов кое-как вернули ношу в карбас.

Мимо глаз плыли безрадостные берега, Ломоносов задумался - может, прав немчура, и он, поморский сын, слишком о себе возомнил, дерзко поспорив с Создателем, который отмеряет Добро и Зло в пропорции, Ему одному только ведомой?

Любимым присловьем отца было: "Отвяжись, худая жись, привяжись, хорошая!".