Словом, люди науки, упиваясь собственным всесилием, не хотели понимать людей, не связанных с наукой. Что же касается академии, то в ее респектабельных стенах считалось неприличным говорить о шумихе в прессе. Чрезмерное волнение общественности восприняли здесь как стихийный массовый каприз - внимать ему глупо, противиться бесполезно, а потому tacemaus будем молчать. Шумит народ, ну и пусть себе шумит, в первый раз что ли? Лишь немногие из ученых мужей, судя по их публичным выступлениям, не прочь были порассуждать о будущем реставранте: кто?

Занимал этот вопрос и Острогина. Да, да, еще в ту пору, три года назад. Только в отличие от других он не выбирал между прабабушкой и фараоном. Ему виделся другой выбор.

3

Семен попал к нему в день отлета. Изнервничался, пока ждал в приемной. Пора было отправляться в аэропорт, а он все еще рассиживал на пышном кожаном диване перед наглухо закрытой дверью. Теряя терпение, он раз и два просил секретаршу напомнить ее патрону о себе. Маленькая седая женщина, прерывая скороговорку пишущей машинки, сочувственно улыбалась и виноватым голосом упрашивала потерпеть; Евгений Николаевич вот-вот освободится. Больше всего Попцова бесило, что у Острогина никого не было. Чем это он там так занят, что заставляет ждать?

Когда, наконец, Семен вошел в кабинет, академик еще держал руку на телефоне. Говорил, значит.

- Ваши дела улаживал, - пояснил он и тем самым вроде как извинился за то, что томил гостя в приемной. - Желаете знать, что за дела?

Для Попцова самым важным делом сейчас было поспеть на самолет, и он, не таясь, посмотрел на часы. Хозяин кабинета заметил его нетерпение, недозволено поджал губы. Ему явно претил суетный настрой гостя.