Школьники, какими представлял их писатель прошлого века, были все, как на подбор, настоящими вундеркиндами, запросто решали самые сложные задачи, какие только находились в учебниках (учебников, впрочем, в тех книгах не существовало, они прочно были заменены разными там говорящими и запоминающими устройствами, и я написал слово "учебник" лишь по привычке у нас-то они были, хотя и совсем не такие, как в XX веке: учебники XX века я видел в школьном музее). Да и вообще вокруг книжных школьников было непомерное количество разных машин и механизмов, нам с Алехой даже стало завидно. А самое главное - они, те школьники, всегда точно знали, что делали, цели у них были ясны, и они твердо шагали к их осуществлению.

Мы с Алехой Кувшинниковым пошли и рассказали обо всем Галактионычу. Он здорово посмеялся, выслушав наш рассказ.

Алеха спросил - что же, писатель, значит, ошибся, представлял нас лучше, чем мы есть на самом деле? А мы, выходит, его надежд совсем не оправдали, разве что Андрюша Григорьев не дотягивает до книжного идеала совсем чуть-чуть?..

Но Галактионыч стал тут почему-то очень серьезным. Он долго разглядывал Алеху, словно перед ним был вовсе не Алеша Кувшинников, знакомый с ним, с Галактионычем, с самого первого класса, а кто-то другой.

- Нет, - сказал Галактионыч и повторил очень твердо: - Нет! Тот писатель представлял вас хуже, чем вы есть на самом деле. Случалось, сказал Галактионыч, - фантасты забывали о том, что какими бы не становились в мире наука и техника, человек-то всегда остается человеком. А мальчишка, - сказал Галактионыч, - всегда остается мальчишкой, в каком бы веке он не жил, и какими предметами не была бы наполнена школьная программа. Ему, чего бы он ни знал и ни умел, еще только предстоит открыть для себя мир взрослых.