Для нас не нашлось места на скамейках, поэтому мы стояли — о радость! — на передней площадке. Я видел перед собою спину вагоновожатого, который, держа руки на двух рукоятках, с царственным спокойствием ускорял или обуздывал полет чудовища. Меня очаровал этот всемогущий человек, к тому же окутанный тайной: ведь надпись на эмалированной дощечке запрещала всем, кто бы то ни был, говорить с вагоновожатым, — наверно, потому, что он знал тьму всяких секретов.

Медленно, терпеливо, пользуясь минутами, когда пассажиров вместе с вагоном кренило набок или отбрасывало назад при торможении, я протискивался между своими соседями и добрался наконец до вагоновожатого, предоставив Поля его печальной участи: он застрял между двумя голенастыми жандармами и при каждом толчке тыкался носом в зад стоявшей впереди великанши, которая угрожающе раскачивалась.

А мне навстречу с головокружительной быстротой помчались блестящие рельсы, ветер вздыбил козырек моего картуза и загудел в ушах; за две секунды мы обогнали лошадь, скакавшую во весь опор.

Никогда больше, даже на самых современных машинах, я не испытывал такого чувства гордости и торжества оттого, что я, дитя человеческое, — покоритель пространства и времени.

Но хоть этот болид из железа и стали и приближал к цели, он не доставил нас до самого холмогорья: нам пришлось расстаться с трамваем на далекой окраине Марселя, в том месте, которое называется Барасс, а трамвай продолжал свой бешеный бег, несясь к Обани.

Мой отец сверился с планом и привел нас к узкой пыльной дороге, которая начиналась между двумя ресторанчиками и выводила из города; мы пошли по ней быстрым шагом вслед за нашим Жозефом, несшим на плечах мою сестренку.

Удивительно хороша была эта дорога Прованса! Тянулась она меж каменных стен, накаленных солнцем, а сверху к нам склонялись широкие листья смоквы, густые ветви ломоноса и вековых олив. Пышный бордюр из сорняков и колючек у стен свидетельствовал, что усердие путевого сторожа не простирается на всю ширину дороги.