С борта
Опанас кричит: "Плыви, плыви! Возьмешь не знай кого, через тебя все и вышло. Полезай!" Григорий говорит: "Не надо, чтоб мальчик. Я поплыву". А Опанас: "Пусть он, он!" - и прямо зверем: "Звал тебя кто, черта лохматого! Пропадем с тобой, все равно за борт выкину!" Григорий ругался с ним, а я кричу: "Поплыву, сейчас поплыву". Григорий достал доску, привязал меня за грудь к доске. И говорит мне в ухо: "Тебя зыбью аккурат на Джарылгач вынесет, ты спокойно, не теряй силы". Потом набрал целый моток тонкой веревки. "Вот, - говорит, - на этой веревке пускать тебя буду. Будет плохо, назад вытяну. Ты не дрефь! А доплывешь, тяни за эту веревку, мы на ней канат подадим, закрепи за столб, за знак этот, а вывернемся, сойдем с мели, ты канат отвяжи скорей, отдай, сам хватайся за него, мы тебя на нем к себе на судно и вытянем". Мне так хотелось на берег, казалось, совсем близко, я на воду и не глядел, только на песок, где знак этот торчал. Я полез на борт. А Гришка спрашивает: "Как звать?" А я и не знаю, как сказать, и, как в училище, говорю: "Хряпов", а потом уже сказал, что Митькой. "Ну, - говорит Григорий, - вались, Хряп! счастливо".
На доске
Я бросился с борта и поплыл. Зыбь сзади накатом, в затылок мне, и вперед так и гонит; я только на берег и смотрю. А берег низкий, один песок. Как зыбью подымет, так под сердце и подкатывает, а я все глаз с берега не свожу. Как стал подплывать, вижу: ревет прибой под берегом, рычит, копает песок, все в пене. Закрутит, думаю, и убьет, прямо о песок головой.