Да, Борисов знал это имя.

— Пусть войдет, — кивнул он переводчику. — Думаю, что это не репортерская уловка…

— Благодарю вас, мистер Борисов, — глухо сказал человек в плаще, осторожно закрывая за собой дверь. — Я выполняю свой долг по отношению к погибшему другу. Позвольте передать вам эту рукопись.

Он вынул из-под плаща тонкую тетрадь в черном хлорвиниловом переплете и бережно протянул ее Борисову.

— Такова воля покойного, — строго и торжественно сказал он, снимая свои очки, и академика поразило выражение его умных, печальных глаз. — Распорядиться этим документом вы можете по своему усмотрению. Единственное условие: никто не должен знать, кто передал его вам. Поэтому я и не называю своего имени — оно ничего вам не скажет.

И, прежде чем Борисов успел заговорить, человек вышел из номера. Академик долго задумчиво смотрел ему вслед, потом сел в кресло и раскрыл черную тетрадь.

«Жить мне остается ровно три дня. Я точно знаю даже час и минуту, когда в моей голове мелькнет последняя мысль, а сердце отсчитает последний удар. Я закрываю глаза и вижу чистенькую, аккуратную камеру, зловещий рубильник на стене и стул, на который мне придется сесть в первый и последний раз в жизни. Еще целых три дня это видение неотвязно будет преследовать меня, если… если только раньше я не потеряю рассудок. Но об этом приходится лишь мечтать. Мысль работает предельно четко, и по временам мне кажется, что я постиг уже все тайны мироздания, испытал все чувства, а теперь бесстрастно ожидаю конца. В самом деле: человеческая жизнь — лишь секунда на часах вечности, и есть ли разница, в какой момент оборвется непрочная нить моего бытия… Позади бесконечная тьма, и впереди она же. Чего же бояться?

Но порой эти старческие раздумья сменяются отчаянной жаждой жизни.