они же поворачивались ко мне спиною, подсовывая для бодания бриллиантовые думки либо перинки, а когда кувыркнулся я в пятисотый, должно быть, раз, мелькнуло у меня в замороченной голове: "Воистину, вот подивился бы сердечный приятель мой, ежели мог бы узреть меня в эту минуту и увидеть, чем я занимаюсь на этой планете, что достигла Наивысшей Ступени Космического Развития!!" Это, впрочем, отнюдь не помешало мне по-прежнему вскрикивать да притоптывать. И слышу, как они шепчутся:

- Коллега!..

- Ну что?

- Слышишь, что вытворяет?

- Небось не глухой.

- Чуть голову мне не разбил.

- Надень другую.

- Да он спать не дает.

- А?

- Спать, говорю, не дает...

- Из любопытства, видать, - добавил шепотом третий.

- Уж больно оно его допекает!

- Ну так как, сделать с ним что-нибудь или пускай изводит нас дальше?

- Но что?

- А кто его знает! Может, характер ему переменить?

- Да вроде как-то нехорошо...

- А чего он такой настырный? Слышь, как воет?

- Ладно, я тогда мигом...

О чем-то они меж собой пошептались, в то время как я по-прежнему выл, стонал и подпрыгивал, обратившись в ту сторону, откуда доносился шепот. Я стоял на голове - то есть головой на животе одного из них, - как вдруг меня объяла черная ночь небытия; чувства мои помрачились, но продолжалось это - так мне, по крайней мере, показалось, когда я очнулся, - какую-то долю секунды. Все мои кости еще ныли от подпрыгиваний и приседаний, но я уже был не на планете. Я сидел, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, в главном салоне своего корабля, а поддерживала меня сущая гора банок с вареньем, губных гармоник и марципановых медвежат, шарманок с бриллиантовыми колокольчиками, дукатов, талеров, золотых сережек, браслетов и прочих сокровищ, от которых сияние исходило такое, что пришлось зажмурить глаза. Когда же я с огромным усилием выкарабкался из этой горы драгоценностей, то в окне увидел звездный пейзаж, а в нем - ни следа квадратного солнца; вскоре измерения показали, что пришлось бы мчаться полным ходом шесть тысяч лет, чтобы вернуться в его окрестности.