Орчард перевел взгляд на себя и увидел, что тело его обтянуто в светлую в светлую ткань, напоминавшую гуттаперчу, но без клейкой вязкости последней. Рядом с изголовьем матово поблескивал небольшой рычажок с надписью: «Сигнал». Коллинс протянул затекшую руку к нему. Шар медленно повернулся и Коллинс увидел, выдвинувшуюся в бок из куба, стеклянную же площадку, продолжавшую стену, служащую ему теперь основанием. После минутного ожидания Коллинс увидел также и узкую алюминиевую стрекозу, опустившуюся как бы на гладь спокойного пруда. Этот аэроплан был так тонок и емок, что, казалось, тяжесть его не проломила бы и слюдяной площадки. Из кабинки его вышли двое, затянутые в ту же шелковую гуттаперчу до подмышек. Они вошли в стекло, как бы, скользя по воздуху. Оба были длинноглазы, без признаков старости. Их шафрановые от загара лица сияли ровной маисовой желтизной. Синие глаза одного были выпуклы и добродушны. Другой, черноглазый, был суровее и суше.

— Как поживаешь, друг, — спросил синеглазый, сверкая свежими деснами и зубами. — Ваше сознание выдержало радость нового бытия.

Его голос был звучен и английские слова он произносил с некоторым затруднением и особой тщательностью, указывавшими, что этот язык не был его обиходный.

Коллинс ответил вопросом, внезапно задрожав от чувства безысходного одиночества и непонимания.

— Скажите, ради бога, что со мной и где я?

— Мне будет трудно объяснить вам все сразу, — продолжая улыбаться, ответил ему синеглазый. Его второй спутник коснулся в это время руки Коллинса каким то блестящим прибором, напоминавшим машинку для измерения номера перчаток.

— Скажу вам просто. Вы в 30-м веке, т. е. на 9 столетий впереди своего времени. Не пытайтесь осмыслить это сразу. Примиритесь с этим, как со сном. И постарайтесь постепенно освоиться со случайностью, происшедшею с вами.