Но что он мог сделать?

Он был здесь.

И они были здесь.

Большой одинокий мир, думал Додж, а кислород не вечен.

Мериэн вновь оказалась впереди толпы, пристально наблюдая за катером и Доджем. Веревка была отброшена, он увидел ее на траве, а Мериэн стояла прямая, высокая и загорелая. Своей осанкой она всегда гордилась.

Безумие, думал Додж, такое же как у всех; оно ухудшило качество суждений, но не настолько, чтобы разрушить логический стиль их поступков. Каждый поражен - Чабот, Мериэн, Руперт, чье желание быть фонтаном могло свидетельствовать о боязни выстрелов. Янсен, с двумя бластерами, де Сильва с его шелковыми чулками - все стали карикатурами на самих себя. Шлюзы прорвало, думал Додж, и они живут бессознательно и счастливо.

Он чувствовал, что должен что-то совершить. Человек должен быть способен к действию.

- Я ухожу, - громко объявил он. - Отойдите. Вы сгорите при старте, если не отойдете.

Чабот не двигался. Он смеялся.

- Ты никуда не уйдешь. Постарайся, и катер взорвется, а ты умрешь. - Он стоял, руки на бедрах. - Мы посадили в реактивные двигатели ангелов.

Он вновь засмеялся. Смех подхватили, и он прокатился по толпе.

Мериэн впервые заговорила:

- Ангелы в ракетах, - удивленно повторила она.

А Додж вспоминал ее умение обращаться с карандашом, бесспорный талант в рисовании.

Ангелы. Просто ангелы. Маленькие толстенькие крылатые ангелы - херувимчики.

Он смотрел на Мериэн, когда она легкой походкой, выражая несомненный интерес, прошла мимо Чабота и исчезла под кормой катера. Потом до него донеслось восклицание. Видит ангелов, подумал он. Значит, безумие включало сильную восприимчивость к внушению.

Додж взглянул наверх. Медное небо. Желтые облака. Гигантские деревья и деревня. И он, съежившийся от ужаса в катере. Огромный одинокий мир. Уйти? В огромный одинокий мир? А зачем?

Он сел рядом с приоткрытым люком, помолился, кончики пальцев касались холодной стали. Он был насторожен, как зверь, Сзади шум от гиро и цикловодителя показался ему вдруг песней смерти.