Выдохшиеся клячонки тащатся еле-еле и мужики, идя впереди, тащат их за повод. На водопоях и вечерами, готовя похлебку, сходятся у костров, переговариваются. К костру, рядом с которым кормит грудью молодуха, а редкобородый, подвижный муж ее Поликарп, чинит уздечку, подходит босой, угрюмый мужик и садится от них через костер, протягивая к огню ноги в лаптях. От растоптанных сырых лаптей скоро начинает идти пар.

- От чего бежишь, брате? - спрашивает Поликарп.

Мужик хмуро взглядывает на него:

- Сам-то отчего?

- Ить, человече, скажешь тоже! - словоохотливо отзывается мужик. - Кто бежит, а кто и бредет. Тошно нынче у нас под Черниговым.

- Что ж тошно-то?

- А то и тошно: то недород, то мор, то сушь, то звезды вдруг средь бела дня небо обсыпят... Последние времена, видать, настают. Осерчал на нас Господь за грехи наши. Теперь все едино, куда ни брести. Посадил нынче пшеницу - всю засухой побило до зернышка. Вот и решили уйти. Сказывают, хорошо на севере... А я так думаю: хорошо ли, плохо ли, да хуже чем у нас не будет уж. А ты, брат, вижу, пешаком? Конь-то пал?

- В дружину отняли, как Василько с Володарем на Давыда ходил... Самого тоже взять хотели, едва откупился, - хмуро отвечает мужик.

- А женка, дети есть у тебя? - спрашивает Поликарпова молодуха.

Угрюмый мужик сглатывает. Камнем ходит заросший кадык.

- Половцы угнали... Вернулся с промысла, а на месте деревни пепелище. Один сарай стоит... Упал я на землю, до рассвета пролежал, а утром встал, головню раздул, подпалил сарай и сюда подался...

Бабенка пригорюнивается было, прижимает к щекам руки, но затем начинает быстро перенать ребенка.

- А сарай-то зачем спалил? - спрашивает с жалостью Поликарп.

На огонь костра подходят еще двое, видно, горожане. Один средних лет, степенный, другой - маленький, беспокойный, видом послушник или попов сын. Крестятся, просятся погреться, а сами жадно, не решаясь попросить, косятся на мучную похлебку.