— Выходит, они обретают самостоятельность?

— А разве ты обрел самостоятельность? — спросил Мерлин. У него была местечковая привычка отвечать вопросом на вопрос. — Никто не самостоятелен. Но они учатся. Стараются соответствовать твоим запросам. Твоим подсознательным ожиданиям. Они же любят тебя.

— Это значит, что Гвиневера полюбит Ланселота? — спросил я неожиданно для себя.

— А ты ее любишь? — спросил он, в свою очередь. — Гвиневеру.

— Нет. Как можно любить андроида? О присутствующих не говорят, прости, Мерлин.

— Ничего. Если не любишь, то какая тебе разница?

— Ты не подумай. К тебе я привязан.

— Естественно, — сказал он, — ведь у тебя не было отца. Да и если бы он был… Ведь он все равно был бы человеком.

Психокорректор. Аналитик, конечно, научный консультант, практикующий врач — ведь могу же я, в конце концов, сломать ногу? — но, в первую очередь, психокорректор. Таких, как я, всегда снабжают такими, как он. После той истории с семью гномами.

Нечто среднее между исповедником, отпускающим грехи, и доктором Фрейдом, трактующим любой чих как сублимацию эдипова комплекса.

— Ты ведь всегда неуютно себя чувствовал с природными людьми, правда?

— Мне и с этими неуютно. Они слишком совершенны.

— Полюби их.

— Что?

— Они любят тебя. Полюби их.

— Они любят меня потому, что это часть их программы.

— Дети любят родителей тоже потому, что это часть их программы. Персиваль восхищается тобой.

— Он восхищается не мной. Он восхищается королем Артуром. Он аккуратно расправил рукава мантии.

— А ты, Големба, думаешь, тот, настоящий король Артур действительно был таким уж совершенством? Ты думаешь, рыцари без ума были от чужого старого мужика? Они любили не его, а то блистательное воплощение божественного духа, которое им любить было легко и просто. А настоящий Артур… Думаешь, почему Гвиневера увлеклась Ланселотом?