Анна Григорьевна, немного растерявшись поначалу, берет грушу, поняв смысл такого подношения. Ест. Достоевский. Извините за резкость, я вас обидел? Анна Григорьевна. Нет, нет, ничего, я просто... Достоевский. Тогда давайте приступим. Садитесь за письменный стол. Анна Григорьевна. Что вы... То есть я хочу сказать, что могу и здесь. Достоевский. Садитесь. За письменным столом вам будет удобней. Анна Григорьевна садится за письменный стол. Незаметно его поглаживает. Анна Григорьевна. Скажите... Достоевский. Что? Анна Григорьевна (конфузясь). Это я так, ничего... Достоевский. Вы хотели что-то спросить? Я готов ответить на ваши вопросы. Ну... Анна Григорьевна. Я... я... это глупость... я хотела спросить, за этим столом вы написали "Униженных и оскорбленных"? Достоевский (улыбаясь). Ну, конечно же. Не на потолке ж я сидел. Анна Григорьевна. Я не то может сказала... Ерунда, конечно... Только я очень плакала, когда читала этот роман. Когда книжки с продолжениями приходили, так покойный папа первым забирал. После обеда он заснет, я книжку у него тихонько выкраду, забьюсь в самый угол сада - мы в Павловске в это время на даче жили и читаю... Слезы лью. Меня ищут, кричат, а я не хочу и ответа подать. Так мне было жалко всех... Я глупенькая была, правды? Достоевский. Наоборот. Я рад, что вам нравятся мои сочинения. Анна Григорьевна. Мне все нравятся. И "Бедные люди", и "Записки из Мертвого Дома", и "Неточка Незванова"... Достоевский. Давайте, начнем. "Рулетенбург". Роман. Из записок молодого человека... Анна Григорьевна пытается расчистить себе побольше места и отодвигает тяжелую книгу. Она вдруг падает. Достоевский в это время стоит к ней спиной, вздрагивает. Достоевский. Что это вы такая неуклюжая? Анна Григорьевна пытается поднять книгу. Заметив, что это за книга, Достоевский начинает волноваться. Не трогайте. Я сам. Это моя наивысшая драгоценность, с нею я может только и перетерпел свою каторжную жизнь. Когда уж совсем невыносимо было от тягот существования, когда уж готов был сорваться с моих губ крик "ИЛИ, ИЛИ, ЛАМА САВАХФАНИ" - возглас последних мучений Искупителя - тогда открывал я ее, горячо шептал в ночи завет "Перестрадавший - спасется", и разрывалась завеса, доходил снова до меня луч жизни.