— Ни пуха ни пера, — сказал Паламоуши и протянул руку. — Кажется, так у вас говорят при прощании?

Не будучи уверенным, что капитан поймет меня правильно, я не стал посылать его к черту.

— А вам — семь футов под килем! Так у нас говорят, провожая корабли.

Я подержался за его руку и отпустил. Пожать широкую, как лопата, ладонь гауробца не представлялось возможным.

— Счастливо! — кивнул Паламоуши и распахнул передо мной люк посадочной капсулы.

— Взаимно, — сказал я, вошел в капсулу, повернулся и помахал рукой.

Люк затворился, прошипел гидравликой герметический створ, и я, усевшись в кресло, пристегнулся. Капсула дернулась, поплыла к шлюзу, а затем наступила невесомость.

Вестибулярный аппарат у меня весьма слабый, и я даже в малых дозах не переношу карусели, качели, морскую качку. То же самое касается и невесомости. Кое-кто испытывает в невесомости чувство эйфории, но только не я. Какая такая эйфория, когда желудок подступает к горлу, голова кружится, в глазах начинает рябить, а в ушах шуметь?

В иллюминатор я старался не глядеть, чтобы от вида вращающейся внизу поверхности Марауканы не стало совсем тошно. Не хотелось на глазах у встречающих выбираться из посадочной капсулы на карачках. Не лучшая рекомендация для нового сотрудника.

Наконец послышался щелчок оболочечной мембраны, пропустившей капсулу в земную атмосферу над платформой, и через минуту капсула замерла. Вернувшаяся сила тяжести вжала в кресло, и я с облегчением перевел дух. Однако вставать не торопился. Посидел немного, приходя в себя, вытер с лица обильный пот и только затем отстегнул ремни безопасности.

И все же, когда встал и, распахнув дверь, шагнул наружу, меня немного пошатывало.