
Аполлон знал об открытом пространстве из бесчисленных сферофильмов и информблоков, заботливо переписанных внимательными и дотошными операторами в его память.
Там, за тонкой перегородкой, – воздушный ласковый океан, потоки атмосферных частиц, подчиняющиеся сложнейшим законам газодинамики, – люди называют их ветром, и почва, и строения, и птицы, и облака. Там машины, и космические корабли, и мерцающие бессонно звезды – все, что люди называют емким словом «Вселенная»…
Достаточно толкнуть дверь и сделать один-единственный шаг за порог.
Аполлон вспомнил, что дверь перед ним, зайдя вперед, распахнул конструктор. Что было потом, он, как ни силился, припомнить не мог: все дальнейшие события погружались в чернильную мглу.
Встреча с маленьким землянином в гавани необычайно взволновала Аполлона. Это чувство было сродни испытанному им тогда, при первом выходе в открытое пространство.
Где он видел эти светло-голубые, сияющие, как две звездочки, глаза?
Воспоминание ускользало, не давалось. Так выскальзывает из щупальца предмет, когда корабль находится в состоянии невесомости.
От усилий пробудить гаснущую память Аполлон утратил последние силы. Полет? Долгий полет в невесомости? Но ведь он был потом много лет спустя, когда конструктора уже не было в живых…
Подогнув заскрипевшие щупальца, робот тяжело опустился на прибрежный песок: он ощущал неумолимую гравитацию, казалось, каждой белковой клеточкой своего существа.
Берег в этом месте был пустынен. Прибойная полоса изобиловала пористыми камнями с острыми как бритва краями вулканического происхождения, и люди здесь не купались.
Ленивые волны накатывались издалека, из бесконечно удаленной точки, и, дробясь, разбивались у щупалец Аполлона. Ласковый морской бриз приятно холодил сморщившуюся, покрытую лучами трещинок поверхность белкового. Вековая усталость въелась в каждую клеточку некогда мощного, великолепного тела, и это было необратимо. Удивляться тут было нечему: устают ведь даже материалы, и металл устает. Что уж тут говорить о такой тончайшей организации, как белковый?
