Ван Лун молча взглянул на Сокола, и едва заметная ироническая улыбка приподняла кончики его полных губ. Эта усмешка будто всегда ряталась в узких глазах профессора, готовая в любую минуту оживить угловатые черты его умного лица. Ван Лун редко улыбался, еще реже смеялся; глубокие морщины на его моложавом лице и седая прядь в гладких, блестящих черных волосах красноречиво говорили о перенесенных им суровых и тяжелых испытаниях.

Николай Петрович озабоченно покачал головой. Несколько секунд он молчал, размышляя, а затем сказал:

— Приходится присоединиться к вашему предположению, Вадим. Вряд ли кто-нибудь посторонний мог проникнуть в астроплан, да и нечего ему тут делать.

Ван Лун промолчал. Сокол согласно кивнул головой.

— А сейчас прошу по местам, — продолжал Рындин твердо. — Через несколько минут — старт.

Оба его помощника быстро подошли к пневматическим гамакам, улеглись в них и закрепились широкими ремнями. Рындин прошел в навигаторскую каюту, помещавшуюся на самом носу корабля.

…Десятки тысяч биноклей следили за ракетным кораблем с высоких склонов долины: каждому хотелось заметить первое его движение, Но астроплан все еще стоял неподвижно, покоясь в желобе ракетной тележки, которая должна была унести его на вершину Казбека и оттуда, как катапульта, метнуть в пространство. Часовая стрелка нестерпимо медленно ползла к намеченному, известному каждому сроку — двенадцати часам дня. Время будто замерло, время остановилось…

Академик Рындин спокойным и сосредоточенным взглядом окинул еще раз такую знакомую ему навигаторскую рубку. Через два больших круглых иллюминатора из толстого органического стекла, не уступавшего по прочности стали, было видно чистое голубое небо.

Широкое, удобное кресло, находившееся перед пультом управления, приняло его в свои объятия. В этом кресле не было ни одного твердого выступа; мягкие, наполненные воздухом подушки окружали Рындина, поддерживали его спину и голову.