Все это Дик мог рассказать толстому доктору, но не рассказал. Он считал, что Паркеру и так должно быть все понятно: ма пообещала принести деньги, потому что испугалась за его, Дика, глаз, потому что ему было больно.

Так он и ответил Паркеру.

— Глаз болел, — тихо сказал Дик. — Он у меня и сейчас болит.

— Хм, причина веская, — согласился толстый доктор и засопел, будто в холодную воду полез. — Мне лично кажется, что против этого возразить трудно, но, понимаешь, система возражает. Она с твоей ма не согласна.

— Какая система? — не понял Дик.

— Ну та, что принята у нас. Твоя ма говорит:

«Моему сыну больно, моему сыну нужно помочь, лечите его». А система отвечает: «Извините, миссис Гордон, у нас дело поставлено иначе, у нас полагается так: есть деньги — есть лечение, нет денег — нет лечения». Это до того понятная, до того простая система, что с нею спорить трудно. Во всяком случае, я, при всем моем расположении к тебе, изменить ее не возьмусь. Мне это кажется не-воз-можным.

Хотя последнее слово доктор произнес по слогам, смысл его речи яснее не стал. Разобраться в рассуждениях толстяка было не так просто. Да Дик и не очень пытался. Он уловил только основное: раз изменить систему невозможно, значит, ему, Дику, ждать нечего, ему бы сейчас домой добраться.

Паркер тем временем надел с помощью Грейди пальто, поправил перед зеркалом шляпу и взял в руки палку с серебряным набалдашником в виде шара. Паркер, видно, к себе собрался; у него, видно, часы приема подходили. А ведь его кабинет, где он принимает больных, на 12-й Нижней, рядом с аптекой.

От аптеки добежать до дому Дику ничего не стоит.