Ватрушка горела плохо, с дымом и чадом. Я полез на подоконник и, уже распахивая форточку, услышал за спиной бульканье, сдавленное оханье в стояке и счастливое гуденье заработавшей колонки.

Лик Никиты потемнел, полиграфический глянец брызнул во все стороны сетью морщин-трещинок, как бывает всегда при удавшемся молении; и еще подумалось мимоходом - надо бы забежать в соборный ларек, запастись образками на будущее.

- Ура! - завопил я, спрыгивая на пол. - Аллилуйя!

И побежал умываться.

Водя бритвой по щекам, я придумал четыре строчки:

Откройте пещеры

невнятным сезамом;

о вы, лицемеры,

взгляните в глаза нам!

Все. Больше не придумалось. Вернувшись в комнату, я записал этот бред на обрывке газеты и сунул в рабочий блокнот.

На всякий случай.

Рядом с блокнотом валялся эскиз обложки к третьему переизданию моей книги. Его мне вчера всучили для домашнего просмотра в местном издательстве "Эйпус-Грамм". Заковыристое имечко досталось бедолагам-издателям от предыдущих владельцев, никто не мог выяснить, что сей "Эйпус..." означает хоть на каком-нибудь языке - а вот поди ж ты, прижилось!

Можем, когда хотим.

Откинув злобно шуршащую кальку, я лишний раз полюбовался, как на фоне закатного солнца бородатый имбецил страдает зоофилией. Вкупе с крупным рогатым скотом ярославской породы. Им обоим на головы сыпались угловатые буквы из пористого кирпича, отскакивая и образуя заголовок.

"Бык в Лабиринте".

Мое же старое, самое первое название, которое я в очередной раз титанически пытался пробить в печать - "Люди, боги и я", - редакцию не устраивало категорически.

Читатель, видите ли, не купит, а купит, так обидится...

Я еле сдержался, чтоб не сунуть проклятый лист в пламя жертвенной конфорки - вот уж не знаю, кого подобное приношение устроило бы?! - и сел за стол, раздумывая над вариантами завтрака: яичница простая или яичница модифицированная, с майонезом?